16.09.2017

Скольжение по спирали. Глава 14

Сумбурный вечер Леона Камэ
Отель «Ми Руа». Ночь.

Господин Камэ, тяжелый и потный, от бега и усталости, взбирался вверх на самый верхний этаж проклятого отеля «Ми Руа». Это уже было механическое действие, лишенное всяких чувств, тем более логики и осмысления.
«Я должен ее найти. Теперь она безоружна», твердил он себе, шаг за шагом, проделывая тот же путь, что и с ней, только наоборот, наверх, по лестнице, виток за витком поднимаясь все выше.
«Сколько я ни спускался, всякий раз приходится снова тащиться наверх. И наоборот», грустно думал господин Камэ, проходя мимо дверей коридора второго этажа. Затем, через три пролета, еще одна дверь — третьего этажа.
Затем, у четвертой двери, откуда они с мадам Римик выходили совсем недавно, только в обратной последовательности, она за ним, а не он за ней, и в другом направлении, не вверх, а вниз, он остановился, тяжело дыша. Прислонился к перилам, взяв передышку.
Внезапно, господин Камэ подумал, что этот чертов отель схож с зеркалом, причем установленным где-то четко посередине, и все его действия и поступки, как бы далеко не уходившие от центра, рано или поздно примагнитятся назад, и, отразившись, повторятся в противоположную сторону.
Отель-зеркало, жизнь-зеркало. В ней, как и в эту ночь, господину Камэ приходилось участвовать в одном и том же событии, с разных сторон и ракурсов. Это было бы схоже с тем, если бы зрителя из театра мадам Римик вытащили на сцену и принудили сыграть то, что он только что смотрел, на суд тех актеров, которые были на сцене до него.
Сейчас этим актером оказался он сам. Мадам Римик же из зрительницы, превратилась в актрису. Ей не составит это труда, безусловно, однако инициатива теперь перехвачена им.
«Беда только в том, что всякое зеркало хрупкое, и, как тогда в номере, легко разбивается, превращаясь в острый смертоносный клинок».
Отпрянув от мрачных мыслей, господин Камэ продолжил свой путь наверх, монотонно перебирая ногами, кряхтя, и держась за широкие поручни лестницы. Вдоль стен, и он раньше этого не замечал, шла вереница картин, причем одних и тех же — репродукций гравюры, на которой были изображены евангелистские мотивы физической расправы над детьми27. Икусствоведом господин Камэ не был, но картины, отображенные в таком геометрически идеальном исполнении, и насыщенные столь мрачным духом, натолкнули его на воспоминания восьмилетней давности, которые разделили жизнь господина Камэ на части. Сколько этих частей стало, он до сих пор не знал, и сколько, спустя время, не старался их воссоединить — у него не получалось. Сегодня, этой ночью, господин Камэ, ему показалось, был в поисках заключительного обломка той жизни, что когда-то была полной.
Оставив позади заключительную, шестую дверь, господин Камэ обнаружил, что лестница ведет на технический этаж, слабо освещенный и малоэкслуатируемый, зато с той стороны веяло морозным предутренним воздухом, да и других направлений, куда могла бы спрятаться мадам Римик попросту не было.
— Мадам, вы здесь? Мия! — хриплый голос господина Камэ зычно отозвался снизу, и четырежды срикошетил о стены.
Ответа не последовало, и господин Камэ взобрался наверх.
Этаж представлял собой небольшое помещение, заваленное всякой поломанной рухлядью, по типу сломанных стульев и дряхлых матрасов, а ровно посередине над ними зиял черный проем люка. Допустить, что мадам Римик не воспользовалась им было невозможно: даже при слабом освещении, доносившимся снизу, господин Камэ заметил стертые полосы пыли на металлическом ободе люка.
Он осторожно встал ровно под ним и заглянул наверх.
— Мия! Я безоружен! Вернитесь! Мы найдем другой выход.
— Леон! Убирайтесь! Оставьте меня в покое!
— Мия!
Господин Камэ обернулся в поисках чего-либо, что помогло бы ему взобраться наверх.
Холодные бетонные стены не позволяли хоть как-то оттолкнуться от них, чтобы достать до края, а приставной лестницы на этаже не оказалось. Господин Камэ снова повернулся к темнеющему проему сверху.
— Мия, послушайте, вы должны вернуться! Я без вас не смогу уйти.
И про себя саркастично добавил: «я попросту не смогу выйти отсюда».
— Леон, прошу вас, исчезните! Мне страшно! Здесь ветер и очень скользко. Если вы залезете сюда, я спрыгну, клянусь! Леон, прошу вас!
Он отпрянул, не найдя аргументов в свою пользу. Было до боли обидно. Реальной, ощутимой, саднящей боли в затылке и на висках, в кровоточащей ране животе и разбитых косточках на кулаках, усталых ног и запястий.
Он разозлено подумал, что мадам Римик, вероятно, сама втащила следом лестницу на крышу, чтобы отрезать путь преследователю, и про себя решил, что ни во что не станет соседничать с ней в новом месяце, а на утро соберет свои вещи, и тихо съедет.
«Если в живых останемся».
Господин Камэ внезапно вспомнил про причудливую форму крыши, на которую он обратил внимание при въезде на территорию отеля, и представил как хрупкая, и эмоционально перегоревшая мадам Римик, в ночи, и не одетая, бродит по крыше шести этажного старого здания, после убийства своего мужа, убийства убийцы, а теперь и в мыслях о покушении на собственную жизнь.
«Нужно ее опередить, и вытащить оттуда. Иначе она покончит с собой».
Господин Камэ некоторое время пробродил среди мебельного мусора, затем закатал рукава рубашки, и стал сдвигать матрасы под отверстие.
Один.
Затем второй.
Сверху наложил третий, накрест.
Сверху водрузил разломанный столи без ножки, упер его в стену, а с другой стороны подставил испорченный стул. Аккуратно встал на матрас, затем поставил ногу на стол, и моментально вскочил, как стрела арбалета, доставая рукой край люка.
Под ногами загромыхало, но господин Камэ остался висеть на одной руке, и раскачиваться, как новогодняя игрушка на елке. С силой, вытянул вторую руку, и зацепился двойным хватом. Посмотрел наверх: сверху не доносилось ни звука.
Господин Камэ выдохнул, немного раскачался, и с силой подтянулся на руках, высунув голову в отверстие люка.
Его лицо, большое и красное, потное, обдало морозом ночи. Он вглядывался в темноту, сколько хватало обзора, но не мог разглядеть на крыше Мию. Руки его слабели, и он понял, что скоро ослабнет, поэтому постарался протащить локоть наружу.
Едва он сделал малейшее движение правой рукой, и постарался втащить свое тело на крышу, как его охватила паническая мысль, о которой он не задумывался раньше: люк был слишком тесен для его габаритного тела!
Резанная рана начала нетерпимо ныть, и господин Камэ в волнении, заерзал ногами, в поисках опоры. Кричать Мие было неразумно, чтобы не испугать ее своим присутствием. Вероятно, она прячется за каким-нибудь воздуховодом, или лежит ничком, внимательно наблюдая за его появившейся лысиной в проеме.
Еще какое-то время он постарался держать голову над уровнем, всматриваясь во мглу, и стараясь уловить хоть малейшее присутствие мадам Римик, но потом, окончательно обессилев, с грохотом и криком, рухнул обратно, внутрь отеля, на старые матрасы и мебель.
Его огромное тело лежало среди груды мусора, грудь вздымалась и опускалась, в такт его тяжелому дыханию, а по испещренному морщинами лицу стекал крупными каплями пот.
«Нет, нет, только не туда, не в девяносто четвертый. Остаться здесь, здесь, в отеле. Это реально, все остальное — нет! Здесь Мия, и ей нужна помощь. Там нет никого, слышишь? Все, что существует — все здесь. Держись, Леон, держись этого места и времени. Не пропадай».

Крыша отеля «Ми Руа». Ночь.

Господин Камэ стоял на балконе номера шестого этажа и приценивался, стоит ли его затея таких рисков, которые он для себя нарисовал:
— Нужно перебороть страх высоты, и взобраться на балкон шестого этажа.
— Ступить на крепление водосточной трубы, и зацепиться за козырек балкона, чтобы потом на него взобраться.
— Через козырек балкона, можно перейти по карнизу мезонина на другую сторону отеля, где крыша не двускатная, а плоская, так называемая azotea,на которую уже можно беспрепятственно взбираться.
Господин Камэ расстегнул ворот рубашки, хотя на улице было очень холодно, и еще раз про себя подумал, что такие отели не должны своей архитектурой походить на Нотр Дам де ля Саллет какой-нибудь, с колоннами, башенками, шпилями, и несплошной крышей с барельефом.
Взглянул внутрь номера, откуда он пробрался на балкон, и размяв наподобие боксера, готовящегося выйти на ринг руки, даже весело крикнул:
— Хотите вы того, Мия, или нет, а я иду наверх!
Он схватился за угол балконной стенки, и закинул ногу.
Готовясь к своему скалолазному траверсу, господин Камэ предусмотрительно снял туфли, зато снял полотенца и накрутил их одним слоем на руки. Разорвал простыню и приложил одну половину к своему порезу на животе, с которого сочилась кровь. Затем второй частью туго перебинтовал свой корпус, и сверху надел рубашку.
Сейчас, стоя на хлипком водосточном кронштейне одной ногой, и свисая второй над пропастью, господин Камэ готовился подтянуться, чтобы весь свой вес расположить по козырьку балкона, и отдышаться там наверху.
Ветер поднимался из-за леса, шум деревьев вторил ветру, и словно нарочно еще гуще застилал густыми тучами бледнолицую луну. Ее отблеск слегка прослеживался на черном небом, и господину Камэ приходилось действовать почти вслепую.
«Мне нужно очень быстро перенести правую руку налево и как можно дальше, и желательно найти что-то, за что можно схватиться. Что я буду делать дальше, если у меня получится? Я просто свалюсь направо и полечу вниз».
Господин Камэ медленно развернул ногу, а за ней и корпус, чуть левее от себя. Ослабил хват правой рукой, которой он упирался в стену, и, одновременно подпрыгнув на левой ноге, он с силой закинул правую руку на козырек. Большая ладонь упала с тяжелым грохотом и проскользила несколько сантиметров назад вниз, не находя под собой ни опоры, ни зацепки, пока ухающий вниз господин Камэ не почувствовал выступ художественного решения доморощенного архитектора. Он оказался спасительным для господина Камэ, и тот без промедлений, стал подтягиваться наверх. Сначала довел до локтя, потом вскинул левую руку и перехватился ею. Снова подтянулся до локтя, потом вытянулся с силой, до пояса, и, наконец, потный и дрожащий, господин Камэ расположился весь полностью на козырьке балкона, заведя ноги наверх.
Он пролежал так несколько секунд, широко расставив руки и ноги, распределяя вес своего тела как можно более равномерно, и восстанавливая дыхание, лихорадочно думал:
«Я совершенно не учел скорость ветра и температуру воздуха. Мне нельзя останавливаться — конечности немеют в первую очередь».
Потом он ужаснулся, прикинув, сколько времени провела наверху Мия — в одном тоненьком свитере, в страхе преследуемой погони. Подстегнутый этим напоминанием, господин Камэ привстал на колени, держа равновесие на козырьке балкона и посмотрел впереди себя.
«Нужно двигаться дальше — по небольшому барельефу художественной лепки (интересно, сколько ей лет?), до мезонина. Там широкий подоконный выступ, можно будет отдышаться и передохнуть. А потом два-три метра, то есть три-четыре шага, и я смогу добраться до плоской крыши. Что дальше? Как я смогу взобраться туда без посторонней помощи?»
Господин Камэ задумался не стоит ли ему окликнуть Мию теперь, когда они в равных условиях, и не убедит ли это теперь мадам Римик в том, что он ей не опасен.
— Мадам Римик!
Выкрик унесло ветром, как только господин Камэ открыл рот, поэтому он набрал воздуху побольше и крикнул основательнее:
— Мия!!!
Ответа не последовало, хотя ему показалось, что на крыше послышалось какое-то короткое движение, доносившиеся с другой стороны крыши, как раз той куда он направлялся.
Медлить дальше было бессмысленно. Пальцы на руках и ногах стали терять чувствительность, превращаясь в бесконтрольные манипуляторы — просто реликты на самом важном инструменте выживания господина Камэ — его конечностях.
Держась как можно ближе к стене, он подполз вплотную к зданию, и медленно поднялся на ноги с колен. Правой щекой он прижался к холодному кирпичу и осторожно двинулся вдоль барельефа, старясь слиться со зданием, как в знаменитых учениях синоби-аруки, когда японские ниндзя для проникновения в дом бесшумно перемещались, превращаясь в беззвучную тень, и сливались в одно целое с окружающей средой.
Слиться с ночью было легче легкого — луна стыдливо прячущаяся за густыми тучами не казала своего лика, позволяя твориться на земле всему чему людям угодно без ее величавого присутствия Снежной Королевы. А вой ветра, голосившего за спиной, заглушил бы и трубы Иерихона, так что господин Камэ мог небезосновательно мнить себя настоящим синоби.
Двигаясь по барельефу, выстроенным кем-то, когда-то, с некоей целью, господин Камэ успел подумать, что в жизни, как и в архитектуре, всегда есть место для художественного, творческого оформления. Для доли искусства в сплошной инженерии, для капли артистизма в сухих расчетах. Именно такие нюансы, как и сейчас ему, в общем делают существование — жизнью, а постройку — архитектурным решением или сооружением.
Соорудил. Создал. Сотворил.
Спроектировал мезонин, с барельефом, с башенками-шпилями, с двускатной крышей спереди, где жилые помещения — мансарды, и плоской крышей сзади, над техническим этажом. Весьма оригинально.
Расслабляя мозг отчужденными мыслями, господин Камэ благополучно добрался до мезонина. Чувствуя ступнями, без обуви, холодную поверхность лепнины выступа, по которому он ступал, а подушечками пальцев высохший раствор кладки и сточенный грани кирпичей, господин Камэ, соотносил два этих ненадежных сцепления с тем, за что он в жизни так же, пытался ухватиться и по чему идти.
Держаться за деньги, и идти по головам.
За первое не удержаться ведь, как и целая стена из кирпича, сколь близко ты к ней не прислоняйся, и как сильно за нее не держись, а тебе она принадлежать не станет, и ни единого кирпича ты из нее себе не заберешь. Пройдешь свой путь вдоль нее, и главное не сорвись вниз. Держись столько, сколько нужно, чтобы избежать падения.
А насчет голов — как и в случае, с фигурным барельефом — прежде чем ступить, нужно во всяком случае снять обувь. Да и скользко весьма — устоять, соблюдая баланс, можно лишь непродолжительное время, и то в движении, иначе непременно слетишь вниз.
Держась рукой за оконную раму мезонина, господин Камэ другой рукой, разогревал себе ступни, стараясь не смотреть вниз. Покатый подоконник, несмотря на свои широкие размеры, не позволял на нем располагаться удобно, и господин Камэ, переведя дух, продолжил оставшуюся часть пути по карнизу крыши.

На крыше «Ми Руа». Поздняя ночь.

Увидев мадам Римик, беспомощно дрожащую за выходами труб и антенн, на небольшой бетонной плоской площадке, на которой собиралась грязная вода и пожухлая листва, господин Камэ дрогнул сердцем.
Сильная, независимая, одинокая женщина, пренебрегающая его помощью, и предпочитающая замерзнуть среди ноябрьских морозов на крыше, чем вместе с ним выбираться из отеля, свернулась калачиком, и не шевелилась.
— Мадам Римик. Это я, Леон. Вы в порядке?
Он приблизился к ней, встав в полный рост, давая себя ей разглядеть полностью, без оружия и угрозы опасности для нее самой. Последние мгновения, с тех пор как он взобрался по электрическому изолированному проводу на крышу, он тихо ступал, разыскивая ее местонахождение в темноте ночи, и вот теперь он может вести себя, не скрываясь.
Словно заодно с ним, обнаруживая сбежавшую невесту с торжества, и освещая статный силуэт господина Камэ на небе объявилась луна.
— Мия… Пожалуйста, не бойтесь меня. Я хочу лишь помочь. Вы живы? — он сел на корточки, и потянулся к мадам Римик.
Она, дрожа, заложила руку под щеку и устало взглянула на господина Камэ.
— Я так устала, Леон. Я не чувствую ног. Пальцев тоже. Мы умрем здесь, да?
Господин Камэ сглотнул, услышав ее сиплый голос, полный горькой безнадежности, и поддерживаемый воплями непрекращающегося ветра, но радостный, что мадам Римик, кажется, принимает его помощь. Господин Камэ растерянно задумался.
«Значит, нужно вселить ей уверенность, что все закончится благополучно. Даже если я и не знаю как».
Господин Камэ потянулся к ней, и взял ее маленькое тело в руки, посадил вертикально, прислонив спиной к холодному металлу трубы, а потом вытащил ее руки на свет луны, и накрыл своими большими ладонями, еще горячими после длительного подъема на крышу, все в ссадинах и запекшейся крови.
— Нам нужно выбираться наружу, Мия. На улице не май, — господин Камэ, истинный джентельмен, устало пошутил, но мадам Римик, лишь закрыла глаза, откуда тут же брызнули капельки слез.
— Я хотел спрыгнуть, но я не смогла, не смогла… Мне так страшно умирать, Леон!
Господину Камэ умирать давно было не страшно, по сути, он уже много лет, не ощущал себя живым, и именно было страшно, но отдавать свою жизнь, так ничего полезного и достойного в жизни ни для кого не сделав ему было обидно. И он намеревался найти выход из их с Мией положения. Он поднес ее ледяные руки к своему разбитому лицу и горячо подышал на них.
— Мы найдем другой способ спуститься, Мия. Обязательно найдем. Сейчас отогреем только вас. — Его рыжие усы легонько кольнули ее холодные пальцы, и Мия вздрогнула от мысли, что ее руки возвращают чувствительность, пока господин Камэ осторожно мял их ладонями, попеременно горячи и активно дыша на них. Даже сейчас ночью, в холодную и ветреную ночь, мадам Римик почуяла этот запах спирта, мужского одеколона и яичницы на ужин.
В какой-нибудь другой ситуации, она подумала, что ей показалось бы это милым.
Господин Камэ встал и осторожно, за руку, поднял на ноги Мию. Здесь, на небольшом клочке плоской площадке, можно было осмотреться, стоя на ногах, в полной безопасности.
— Там впереди есть две башни со шпилем — это номера, мадам Римик?
— Я не уверена, Леон. Может быть, это мансардный номер, но Эйхем… он никогда не рассказывал мне о них. — Она помолчала, видимо, не пришедшая в себя окончательно. — Вы думаете, у нас получится?
— Только у меня, мадам. Вы спуститесь так же, как поднялись — через люк.
Господин Камэ взял ее за руку и повел к проему на противоположной стороне площадки. Подойдя, он почуял знакомое чувство — вот здесь он пытался взобраться, пока не предпринял головокружительное путешествие через балкон и по карнизу на крышу с другой стороны, и все могло бы быть гораздо проще, не будь он в такой неспортивной форме.
«Пора, пора на пенсию, Леон. Теперь только виноград остается выращивать».
— Подождите, Леон. У нас не получится. — мадам Римик, остановилась, и господин Камэ обернулся.
Она виновато смотрела в пол, словно куда-то указывая, а потом, он сам проследил за ее взглядом.
— Я уже пыталась так выбраться… Без вас.
Господин Камэ подошел вплотную к проему в крыше и в слабом свете, доносившемся из лестничного проема отеля, откуда-то далеко снизу, он старался разглядеть, что там внизу от него прячет мадам Римик.
Луна, любезно выглянувшая из-за тучи, на секунду осветила большую спину господина Камэ, затем проем, затем то, что внутри, и он наконец разглядел.
Внизу, метрах в трех от поверхности крыши, лежали его стянутые матрасы, разломанные ножки стульев и столов, на которых сам он, господин Камэ, валялся сорок минут назад, но ко всему, поверх всей обломков мебели лежала небольшая приставная лестница.
- Простите, Леон. Я не знала, что вы за мной придете. Я думала, что смогу слезть, когда вы ушли. Я ее выронила... А потом я не смогла выброситься с крыши-и-и...
Последние слова мадам Римик проговорила, сквозь слезы, некрасиво икая и дергая плечами, закрыв со стыда заплаканное лицо. Господин Камэ же, едва слышно, словно самому себе, задумчиво произнес:
— Хорошо, что не выпрыгнули, а то я совсем напрасно бы так далеко забрался.
Суть плана господина Камэ была проста и осуществима: по лестнице спустить мадам Римик через чердачный люк, а самому затем, затянув лестницу наверх обратно, спуститься на балкон по ней, минуя переходы над пропастью по барельефным выступам.
Был еще вариант с башнями — проверить, не ведут ли они в какой-нибудь номер, но для этого нужно пересечь всю крышу в том месте, где она двускатная, и обойти с другой стороны, так как окна нависают с фасадной части. Как это выполнить, господин Камэ не представлял, но пока что, этого и не требовалось.
«Первым делом — спасти Мию. Долго она не протянет».
— Мадам, — он повернулся к ней, полный строгой решимости, — у меня для вас, по всей видимости, три варианта как выбраться отсюда. Все, к сожалению, не идеальные. Решать вам.
— Я все понимаю, Леон. — она послушно кивнула, и влага в глазах как будто испарилась.
— Первый из них. Вы спуститесь сами, через люк. Я думаю, мне удастся вас удержать на руках, и так вам будет не слишком высоко падать. Главное уберечь ноги, и приземлиться аккуратно. Мы подождем пока выйдет луна, чтобы вы видели что под вами…
— Но, как же вы, Леон?
— Я слишком объемный для этого окошка. Застряну, пардон, в бедрах.
— И что же я, одна без вас там? Что я сделаю? Допустим, мне удастся приземлиться, не проткнув себя ничем, из того что там внизу, но что дальше? Я ведь буду заперта там, внутри, вы помните? Телефон не работает, вы сами говорили мне. Я даже не смогу вам помочь — просто останусь одна… с трупом в отеле. Нет! Я останусь здесь, с вами, Леон.
Господин Камэ прищурился, не зная рад он этому решению Мии или нет, но тут же опомнился, и продолжил:
— Вариант второй: вы спуститесь по электрическим проводам. Это очень небезопасно, и я не могу вам это предлагать, так как сам несколько раз чуть не сорвался, но более безопасных вариантов у нас, к сожалению, нет. Я к тому же, пока взбирался на крышу, расшатал опору, но, я думаю, что смогу вас удержать, если вы решите… То есть… Вам нужно добраться лишь до ближайшего балкона.
— И? Что дальше?
— Выбить дверь. Разбить окно — попасть внутрь, одним словом.
— Леон, вы не заметили наверное, что на всех балконных дверях стоят ставни. И если номер закрыт, то значит ставни изнутри заперты. Я не смогу пробить деревянную обшивку. И даже если бы это было не так, я бы снова-таки оказалась бы внутри отеля. То есть запертой, в клетке.
— В таком случае, вариант номер три, с прогулкой по крыше до башен тоже отметается.
— Конечно. И из-за ставен, и из-за двускатной крыши. Мы просто сорвемся по дороге… Но, мне кажется, ваш вариант с проводом может сработать, если только…
Она замолчала, и ее губы на мгновение задрожали, но господин Камэ был готов поклясться, что только на мгновение.
— Если только что?
— Если только вы меня не спустите до земли.
— До самой земли?! С крыши? Это безумство. Вы сорветесь!
— Разве то, что вы сделали ради меня, не безумство? Если вам удастся меня спустить до земли, я доберусь до вашей машины. Выйду на дорогу, позову на помощь. В любом случае, у нас появится шанс. Если же я окажусь внутри, мы потратим время на поиски выхода. И если я не смогу найти его сразу же, вы просто замерзнете.
Господин Камэ беспокойно задумался, что уже чувствует себя очень измотанным и замерзшим, и если пребывание в таком состоянии продлится еще минут десять, а то и двадцать, а то и полчаса, то от него уже ничего не останется.
«Что, жизнь тут же запестрела значимостью, Леон? Ты стал кому-то нужен, наконец?»
Он представил себе, как он, обвязывает руки и ноги мадам Римик вокруг тянущегося наверх провода, который даже в изолированном состоянии, наводит на воспоминание о высоком напряжении, проходящем внутри него, равно как и о мысли о зажарке заживо любого, кто к нему прикоснется. Если стать за трубой, обвести вокруг второй и третьей. Труба воздуховода, трение минимально, изоляция… Главное не обнажить жилы. Изоляция выдержит, с Мией все будет в порядке. Немного приспустить. Опускать медленно, постепенно. За первой, второй, третьей трубой. Сцепление в три раза больше, значит износ выше. Зато три плеча — спускать легче. Дальше. Допустим, Мия зацепится за один балкон. Передохнет. Он сам переведет дух. Потом еще один этаж. Снова балкон. Так шесть раз. Выдержит изоляция? Если нет — им конец. Если да — она спасется. Он сам, господин Камэ себя в этом убеждал, справится. Она спустится. Он сможет это сделать. Выдержит. Может, тогда и у него появится шанс. В любом случае, главное сейчас спасти Мию Римик.
Он вздохнул, и пошел к краю крыши.

— Ладно, Мия. Тогда за дело.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Читайте также

Матч финальный. Действительно

Популярное