28.03.2017

Скольжение по спирали. Глава 6

Глава 6. СУМБУРНЫЙ ВЕЧЕР ЛЕОНА КАМЭ
Отель «Ми Руа». около 23 часов.

Айек сидел рядом, полуобернувшись корпусом к закрытому окну. В его руках чернела сталь пистолета, которые раньше стояли на вооружении французской жандармерии. Господин Камэ это отлично знал, поскольку сам был отставным полицейским, и Зиг Зауэр узнал без труда.
Захотелось снова закрыть глаза и вернуться в черное, беспросветное беспамятство. Реальность, открывшаяся перед глазами возрастного благовоспитанного месье, была настолько неприветлива, что господин Камэ пожелал снова провалиться в сон.
«Суббота, вечер, несколько часов назад. Он у себя в комнате, все хорошо, привычно и тихо. Где-то по соседству, вероятно, одиноко пьет вечерний кофе мадам Римик. Все как обычно. За окном поздний сумеречный ноябрь, а сам он в старых пантуфлях выкуривает очередную сигарету, собирая пепел непослушной горкой прямо на рабочий стол. На нем лежат раскрытые книги по графологии и физиогномике, потрепанные, с заломанными страницами то тут, то там исписанные многочисленными сносками жирным тупым карандашом. Чуть поодаль телефонный справочник, кодексы и инструкции по уходу и обслуживанию байонского дефендера. В комнате жаркий, затхлый воздух. Резкая телефонная трель нарушает сонную тишину, словно ножом разрезая плотный воздух…
— Э-э… Это месье Леон Камэ?»
Господин Камэ снова открыл глаза. Приятное, силой притянутое беспамятство бесцеремонно нарушено внешним интервентом. Господин Камэ негромко вздохнул.
Айек, скорбно скучавший поодаль, словно это с него в 19 веке писали свои работы знаменитые русские деятели искусства, только что закончил загадочно что-то записывать, и, не замечая, господина Камэ, страдальчески смотрел вниз, по диагонали направо.
Пользуясь возможностью, господин Камэ аккуратно повел запястьями — туго стянутые сухожилия были надежно закреплены за спиной.
Господин Камэ сосредоточено собирал мысли воедино. Простить молодому психопату его выходку и убраться восвояси, напрочь испортив себе субботний вечер, совершенно не входило в планы связанного пленника. Однако, несмотря на незавидность своего положения господин Камэ спуску обидчику давать не собирался, хотя и внимательно не выпускал из зрения черную гладкую сталь пистолета в руках Айека. Затаив дыхание, господин бывший полицейский лихорадочно соображать.
«Он меня зачем-то связал, хотя мог прикончить. Значит, ему что-то от меня нужно», все так же, почти не дыша, думал господин Камэ. Едва слышно, он повел щиколоткой, с удовольствием не обнаружив на ногах никаких оков. Он снова осторожно открыл глаза, из-под самых век разглядывая обстановку номера.
Чертов американец сидел в полтора, максимум двух метрах от него. На кровати были разбросаны листочки, исписанные и мятые. Сам Айек выглядел растеряно, словно находился во внутреннем диалоге с самим собой, и его смятение, как нельзя кстати сейчас играло на руку господину Камэ.
Позади кровати стена, в углу стоит прикроватный ночник, на невысокой аккуратной тумбочке.
Если все движения будут скоординированы, как у прыгуна в воду, то вероятность получения серьезных увечий минимальна. Пистолет пистолетом, но эффект неожиданности козырь не менее достойный.
Взгляд рассеянный — это во-первых.
Руки у лица, во-вторых.
Снять предохранитель это еще секунды полторы-две.
Курок тугой, с одной руки без подготовки быстро не спустить, а это еще мгновение. А там, уже…
Больше и не нужно. Все!
«…Господин Камэ крепко сжимает руками спинку стула позади себя, и, издав дикий, животный, утробный звук, вскакивает на ноги, и с разбегу бросается лбом вперед себя. Он метит точно в руку Айека, которой тот сжимает рукоять пистолета. Мгновение — и его растерянное лицо, перечеркнутой линией ужаса, теряется где-то в темноте. Еще мгновение, и в лоб со страшной силой прилетает что-то тяжелое, холодное. Слышится хруст, выкрик, и глухой стук металла, упавшего на пол. Еще мгновение и они вдвоем завалены на кровать. Господин Камэ с размаху, разбитой больной головой бьет последовательно: в переносицу Айеку — слышен еще один выкрик, еще оглушительнее прежнего. Затем в подбородок — так сильно, как позволяет амплитуда тела, связанного сзади и скованного стулом. Все по науке, так как учили в школе сержантов национальной жандармерии. Вот уже Айек почти поддается, он еле слышно скулит. Господин Камэ откланяется еще сильнее, готовясь нанести решающий третий удар головой: в солнечное сплетение — в так званое обиталище свирепого Рудры. Айек закрывается, всхлипывает, стонет, но не сдается. Один его удар рассекает воздух, не достав господина Камэ, следующий проходит по касательной у самого подбородка. Господин Камэ выжидает момент нанести сокрушительный финальный удар, но он вынужден уходить от контратак Айека. Наконец, один из ударов достигает цели, и Айек оцарапывает лицо господина Камэ. Тот яростно, с лицом цвета киновари, тут же подхватывает слабую ладонь Айека зубами и, что есть силы, сжимает челюсть.
А дальше…
Во рту соленая влага, а в ушах дикий крик.
Это он — момент для удара. Зловещий Рудра сейчас умрет. Господин Камэ делает максимальный выброс корпуса назад, запрокидывая голову как можно дальше, целясь точно в межреберную впадину лежащего американца.
Сейчас.
И!..
Яростный Рудра затаил дыхание, готовясь принять удар сокрушительной силы, но — чудо!: господин Камэ, с силой опускаясь вперед и вниз, успевает заметить, как почти поверженный, дьявольский Айек, оставшейся целой рукой судорожно ищет настольную лампу, у кровати неподалеку…
И все.
Дальше темно, и бесшумно.
Нет криков, нет мученической бледности Айека.
Есть адски болящий висок, темнота, но и только.
«Мой сладкий сон», успевает напоследок обрадоваться господин Камэ, обмякая всем телом, снова выскальзывая из сырой сумбурной реальности в свое тихое, полное неги, беспамятство.

Лето 1994. Кафе в Бушене, близ Шельды

— Леон? К вам можно?
Леон еще не носит усов, а на его макушке нет проплешины. Он в темных очках и светлых брюках, а на пустой улице жарко светит августовское солнце. Он читает сводку происшествий за прошедшие три дня. За столик, в небольшом открытом кафе к Леону подсаживается солидный человек, в сером костюме, фасоном модным последние несколько месяцев.
— Я не ошибся, ведь? Нет? Не переживайте, я не из налоговой. — Он улыбается, обнажив ровный ряд белоснежных зубов. На вид ему недалеко за 30, а его столичный выговор совсем слегка окрашен в валлонский диалект. — Вы только не подумайте ничего лишнего. Мне о вас рассказывали, и сказали, что вас здесь можно часто увидеть. Мне так жаль — здесь не настоящее вино, не бордосское… Позвольте представиться — Матьё Гонарон.
Леон тогда не поверил, что подсевший к нему человек назвал свое настоящее имя, но в качестве вина, выдававшего себя за Шато От-Брийон или Шато Марго, действительно засомневался.
— Вы только посмотрите, как они его хранят — настоящее варварство — бутылки стоят вертикально. Уму непостижимо! — Матьё Гонарон говорил нарочито игриво-сдержанно, хотя в его глазах попрыгивали чертики, выдававшие нетерпеливое намерение завести разговор о более насущном и важном, чем пустой разговор о выдержке вин. — Если бы у вас было настоящее бордосское вино, в нем бы образовался осадок. В отличие, кстати, от бургундских, на какие я бы вам искренне советовал перейти. Если вашу бутылку хранить вертикально, как это делают здешние виноубийцы, весь осадок останется на донышке. Простая физика. Посмотрите на форму бутылки — настоящие производители, зная об осадке, никогда не допустили бы разливать свое вино в бутылку такой формы — она должна быть с плечиками, чтобы предотвратить попадание осадка в ваш бокал, господин Камэ. Вы все еще сомневаетесь? Думаете я вас разыгрываю? Разрешите? — Матьё, не дождавшись ответа, поникшего господина Камэ, сам протянул руки к откупоренной бутылке и поднес к лицу. — Взгляните на этикетку. Название шато они, конечно же, приписали с головы, а вот слово «контроль» дописать забыли. А без него это вино — не контролируемое по происхождению — то есть, не бордоское. Увы.
Леон окончательно отставляет бокал в сторону, и смотрит прямо, и с вызовом в глаза ценителя вин. Тревожный незнакомец принимает взгляд, и серьезнеет окончательно.
— У меня к вам просьба, личного характера, но совершенно в вашем профиле. Вы не против, если мы прогуляемся? Разрешите я оставлю им дрингёль.
Они идут вдоль знойной набережной, а с Эски приятно веет прохладой. Леон насторожено слушает, понимая, что случай, предоставляющийся ему сейчас выпадает слишком спонтанно, но, тем не менее, вполне достойно, чтобы слишком просто пропустить все это мимо.
Матьё служит брокером, с виду вполне преуспевающим, судя по дорогому покрою брюк. Какое годовое жалованье брокера, если…
— Моя горячо любимая тетушка, Элоиза Мистрель, владела сетью ювелирных магазинов в молодости. Жутко любила всякие камешки и блестяшки. Но вот беда, ей не везло на личном фронте. Хотя, с другой стороны — как сказать. Она выходила трижды замуж, и всегда ненадолго: но ей удавалось не только не терять состояния при разводе (детей у нее не было никогда), но даже приумножать его. Вот, например последним ее мужем был банкир из Антверпена, не последний человек в городском совете, между прочим. До этого был, Клод, дядюшка Клод — оценщик государственного хранилища, она его очень любила. Я тоже, кстати говоря… А еще раньше, какой-то разъездной министр был. Но это было совсем уж мимолетно. Увы, она не сохранила любовь, зато ей воздалось деньгами. Я помню наши лета в Кортрейке — где она перекупила усадьбу начала 18 века, с трехэтажным замком и мансардами. Говорят, в детстве там играл на скрипке малыш Густав…
— Я не знаю никакого Густава, месье Гонарон. Кроме того, мне по-прежнему неясен смысл вашей просьбы и моего участие в вашем деле.
— Да-да… Я все это рассказываю… про бедную тетушку Элоизу. Потому что, сейчас она, бедняжка, тяжко заболела. Врачи говорят, в ее возрасте, простуды достаточно, чтобы подкосить человека, а моя Элоиза, сколько помню, никогда даже насморка перенести не могла. Сейчас она сгорает от лихорадки в элитном госпитале Брюсселя. К моему бесконечному сожалению, я, по роду службы, не могу ее навещать, чтобы оказать должный уход. Понимаете? А вот, мои родственники — ее племянник и племянница — боюсь, что могут. К моему сожалению, опять-таки. Понимаете меня? Этот дом, эта лужайка перед крыльцом — все, что у меня осталось святого в жизни. Это мое воспоминание о чистом детстве. Спасите для меня их, Леон. Вы же занимаетесь подобным… документо-оформительством?
Дальше все было несложно. Леон не позволил густой брови поползти наверх, а лишь многозначительно откашлялся. Ползущее в его руки богатство нужно было просто не спугнуть резкими, лишними движениями, а аккуратно и пошире подставить карман повместительнее.
— Я бы хотел, Леон, чтобы в официальных бумагах фигурировало не больше тридцати-тридцати пяти процентов от всей стоимости ее имущества. Упустите из виду замок Кортрейка, я знаю, что в бельгийском законодательстве есть пункт, позволяющий укрыть от непрямых наследников часть имущества, представляющую государственную значимость… Нет-нет, вы меня неправильно поняли. Конечно, нужно поделиться. Я уже сосчитал: предлагаю разделить это между родственниками по десять-двенадцать процентов. От оставшейся части я предлагаю вам четверть, Леон. Остальное возместит мне прощание с беззаботным детством и восполнит нишу, образующуюся после ухода моей любимой Элоизы.
— Она пока еще жива, — почти не раскрывая губ, произнес Леон.
— Да-да. Так каков ваш ответ? Согласитесь, недурно?
«Недурно»? Хм. Леон думает, как бы ему не улыбнуться и не выдать себя. Жалкий дилетант! Конечно, таких гонораров Леон сроду не получал, но… Разве можно быть таким олухом? И он еще кому-то пытается продать никчемные акции? Кого эти британцы рекрутируют у себя?
Сколько может стоить замок в Кортрейке? Сколько бы ни было ценных бумаг и камней у бедной тетушки Мистрель, замок все-таки позначимее. Итак, по 10 процентов для лопоухих родственников, то есть 20%. Четверть от 80% для самого Леона, то есть те же 20%, что не так уж и плохо. Но, в таком случае мерзкому брокеришке случае отойдет больше половины ювелирностей, да плюс замок в придачу!
Недурно… Даже чересчур. Как бы не треснул месье Гонарон.
Леон зажмуривает глаза, набрав воздуха в легкие побольше, чтобы задержать ход мыслей, и подставляет лицо палящим лучам, прежде чем он произнесет свои слова…
Это же солнце маленькой уходящей точкой загадочно скрывается за деревьями каштанов в местном парке Антверпена, когда Леон, сглотнув комок, поворачивает ручку двери и входит в индивидуальную палату, больше похожую на президентский номер в пятизвездочном отеле.
Он удивляется, видя старушку Мистрель. Он совсем не героиня Достоевского — капризна вредная старушка, готовая придушить за лишний сантим, нет. Это очаровательная мадам в возрасте, в черных чулках и шелковом домашнем халате. Просто ей слегка за семьдесят и она подхватила тяжелую форму оттека легкого и теперь приковано лежит в постели.
— Дорогая моя Элоиза, как ты? — произносит Леон с сильным валлонским акцентом, стоя у ее кровати. Он здесь, сейчас в бельгийском госпитале, а Матьё, ее настоящий племянник, в Лондоне, ожидает когда обвалятся акции на бирже на беспроводную телефонную связь. — Мне сказали, ты стала плохо видеть? — Леон замирает в мучительном ожидании
— Да. Кто это? Я почти ничего не вижу.
— Да, тетушка, это я — твой племянник Гио. Гийом. Не переживай, просто уже сумеречно. Здесь к тому же темно — сторона северная. Я принес тебе зеленые яблоки, твои любимые. — Леон радостно наклоняется к старушке, и шепчет. — Как давно мы с тобой не виделись… Еще с рождества у дяди Филиппа и тети Шунан, ты их помнишь, тетя Эла?
— Как давно это было, мой мальчик, мой милый Гио — Ее рот растекается в улыбке, и из глаз проступают слезы. — Как я скучала по вам, мои дорогие. Меня никто не навещает, все забыли свою старую тетю Элу. Как давно мы не собирались все вместе. Вы все так разъехались… Как птицы. Как твоя семья, Гио? Ты все также не женился? Где сейчас твой брат? Где сестрица твоя? Вы вместе?
Леон, последние две недели изучающий родословную по женской линии семейства Мистрель, без запинки и тени стеснения заяляет, что мол-де, его сестра сейчас переехала в Австрию, и вообще после Пасхи от нее ни звонка, ни записки. Матье остервенился, пустил корни за проливом, где построил состояние за границей, и знать никого не хочет, родственников не признает и видеть никого не желает.
— Как же так, мои дороги, вы же были так дружны, в детстве… А как ты, мой милый? Как живешь?
Леон виновато опускает голову, и некоторое время тяжело сопит. Потом берет за руку женщину и блестящими влажными глазами смотрит ей в лицо. Это был взгляд в смерть. Много лет спустя, Леон вспомнит его.
Но сейчас, здесь, он видит, как гаснет старое женское лицо, испещренное паутинкой морщин. Тело, из которого постепенно выходит последний блеск жизни, больно, и больше не послушно мадам Мистрель. Она грустно поворачивает голову к окну, и о чем-то долго молчит.
А потом, покадрово: тетушка Мистрель наконец подзывает его поближе и что-то долго диктует своими сухими увядающими губами. Леон слушает, не дыша, как завороженный, и не может отделаться от назойливой, как мухи, мысли:
«Мы исправляем порочность средств чистотою цели».
Отель «Ми Руа». около полуночи.

— Господи, Леон, просыпайтесь!
Господин Камэ устало раскрыл глаза, и спиралевидный лабиринт его снов распался на молекулы. Вместо сладкой сингулярности, где нет рамок времени, пространства и ощущений, он видит перед собой ненужную, давящую реальность. Реальность, в которой он — не молодой Леон на красном спорткаре, рассекающий пустынное шоссе, а наоборот, грузный, усатый господин, который, по непотным причинам, беспорядочно разлегся на холодном полу грязного номера дешевой гостиницы, с запекшейся кровью на затылке.
Перед ним отчаянно билась за его же возвращение в реальность красивая женщина, со взволнованным, но решительным взглядом. Она была чудо, как знакома ему.
— Что с вами, Леон? Очнитесь же, ну!
— Мия…
Он тут же осекся. Господин Камэ обычно не позволял себе фамильярности в общении со своей соседкой по квартире, правда, сейчас, мадам Римик даже не обратила на это внимание, а лишь отчаянно выписывала обжигающие пощечины.
— Вставайте, вставайте… Нет! Потом расскажете, что вы здесь делаете. — Она, мудрая женщина, дождалась пока он полностью придет в себя, и не спадет затуманенность взгляда, опередила его вопрос — У вас опухли запястья. Нужно освободить их. — добавила она, разглядывая его.
Пока она встала в поисках чего-то, чем можно снять наручники, господин Камэ возвращал рассудительность, разглядывая ту часть номера, которая была открыта его взгляду.
Господин Камэ лежал на полу, сверху на нем лежал стул, все так же крепко прикованный его же руками, стянутыми, в свою очередь, стальными наручниками, какими обычно успокаивают умалишенных.
«Такие, должны открываться проще, раз это не наши», безосновательно решил господин Камэ, по привычке приписав себя к жандармам. Попробовал повести левым запястьем, обычно, чуть более узким, нежели правое, но наручники были стиснуты на совесть — до упора.
— Поищите проволоку. Тонкую, мадам!
Мадам Римик вышла из ванной, держа в руках влажное полотенце. Промочила затылок господину Камэ, и внимательно заглянула в его воспаленные глаза. Однако, вопрос задать не решилась, и через несколько секунд снова отошла.
«Итак. Айека здесь нет — он либо бросил меня, подумав, что я кончен, либо я перестал быть ему нужен. Зауэр, он конечно забрал с собой, сволочь. Хорошо, что меня нашла Мия, — на этой мысли господин Камэ покраснел еще больше, чем от положения головы ниже уровня корпуса, — что она здесь делает — сейчас второстепенно.
Первое: освободиться. Второе: вооружиться. Третье: не допустить риска встречи Мии с Айеком. (Господин Камэ снова запунцовел). Четвертое: найти ублюдка и вытрясти с него душу».
Скоординированные мысли, как движения парашютиста, окончательно вывели из лабиринта сознания господина Камэ, и он возобновил контроль над чувствами обоняния, слуха и осязания.
— Я не ношу заколок, Леон. Может, сходить за пожарным топором?
Господин Камэ услышал спокойный голос Мии, и понял, что та, при необходимости опустит точно и аккуратно. Но рисковать он не решил. Вдруг, Айек, предугадал это и поджидает где-то в темноте.
«Хотя идея с топором была весьма недурна», признался себе господин Камэ.
— Возьмите ключи от номера — вытяните кольцо отдельно в линию, сантиметра на полтора-два. Потом загните, под упором, конец. Перпендикулярно. Еще. Посмотрите в тумбочке у кровати или в ванной должен быть набор для шитья. Выберите самую большую иголку и несите это ко мне.
Мия послушно и оперативно скрылась в ванной, откуда тут же донесся суетливый шум. Господин Камэ расслабился и пустил мысли в вольготный полёт.
«Мне определенно повезло в этот день. Я и не знал, что у Мии такая выдержка в экстримальной ситуации».
Поводов знать ближе и лучше характер Мии, или как ее неизменно подчеркнуто холодно, называл господин Камэ «Мадам Римик», у него, на самом деле, не было. Прошло уже бог знает сколько времени, как он снимал у нее угловую комнату, на 5 этаже, с выходом на собственный балкон, а полузагадочная Мия как была, так и оставалась для него «мадам Римик».
Она жила через одну комнату напротив, в огромной, сдвоенной студии, в которую частенько захаживали люди из «высшего света», какими обычно называют художников, фотографов и даже барменов. Господин Камэ не мог жаловаться на шум и вызывающее поведение ее визитёров, и лишь, изредка случайно сталкиваясь с нею и очередным гостем, сурово надувал щеки и, хмуря брови, кратко кивал исподлобья.
Большую часть времени он проводил у себя в комнате, и совсем не интересовался, чем живет внешний мир, и конкретно чем живет его хозяйка-соседка. Внешне, она была похожа на его дочь, только много взрослее. Такая же живость движений, такой же грустный взгляд.
Чтобы не напоминать себе об этом, господин Камэ избегал столкновений с Мией, лишь по выходным позволяя себе, изредка, вылазить из своей берлоги, и распить совместный кофе на завтрак. Сегодня утром, например, господин Камэ такую возможность упустил, а чем закончится эта ужасная ночь предугадать слишком трудно, чтобы узнать встретятся ли они завтра утром на кухне у Мии.
Тем временем она вернулась. В ее руках маленькие металлические прутики — которые ведут к спасению господина Камэ. Она опускается на колени рядом с ним и нерешительно предлагает:
— Давайте, я попробую?
— Просто вставьте их, мадам, я не увижу из-за спины. Сначала иглу, до упора, чтобы туго вошла. — Господин Камэ сосредоточенно давал инструкции, которые послушно и безукоризненно выполняла Мия, и благодарил Вселенную, что ниспослала ему такую ассистентку. Нет, не помощницу. Ангела-спасителя. — Теперь положите мне в руки вторую, с концом которая. Направляйте меня.
Мия взяла его огромные, как сардельки, пальцы и слегка наклонила их к замочному отверстию наручников. Она внимательно наблюдала за его манипуляциями, и господин Камэ, тяжело дыша и обильно потея, чувствовал, как пахнет мадам Римик. Чем именно он не знал, но запах был такой знакомый, такой дурманящий, что, рассердившись на свою податливость, он засопел, как паровоз и силой воли заставил себя сосредоточиться на замке.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Читайте также

Часы, которые показывают время

Популярное