17.02.2016

Ваше место в этом вагоне. Глава 6. Листопад

         Листопад.
        
За окном было красиво (во всяком случае, так бы посчитал фотограф, художник-живописец или, на худой конец, любой человек, родившийся не в Петербурге) – природа дышала осенью. Еще не облетевшие деревья, стояли на ветру, и, разукрасив свои кроны в ярко-оранжевый цвет, качали ими в такт стуку колес, провожая поезд в его путь на запад.
Небо, однотонно серое, на горизонте превращалось в почти черную полосу, постепенно надвигающуюся на одинокий состав из пятнадцати вагонов, одиноко рассекающий безмолвные просторы тайги. Солнце выглядывало все позже, а когда и выходило, то оставаться на таком холодном и недружелюбном небе не желало, поэтому, даже не доходя до зенита, скоренько скатывалось набок, за горизонт. Одновременно, с другой стороны темно-серая пелена заслоняла собой все небеса, не оставляя просвета для звезд и луны, как будто не желая давать никаких надежд на солнечное завтра. Такую картину вот уже вторые сутки видела перед собой пара печальных глаз, из окон пятого вагона, пока поезд стремительно несся по сибирскому безлюдью.
«Осень уже, что ли», подумалось Вере Анатольевне. Такая мысль пришла настолько внезапно, что застала ее врасплох. Она даже оторвала ее от бессмысленного созерцания заоконных пейзажей. Вера Анатольевна посмотрела вокруг, оглядело мрачным взглядом свое маленькое купе.        Настроение ее было тоскливое - когда делать ничего не хочется, спать не можется, и чем занять себя тоже не знаешь. Именно в такие моменты, противное состояние утраченного равновесия начинает ощущаться каждой клеточкой тела, а потому мерещится в каждой мелочи вокруг тебя. Стараясь его заглушить, бывает, срываешься на ком угодно и чем попало.
Так произошло и с нею.
Еще когда усаживались пассажиры, она обратила краем глаза внимания, на вон того господина в добротном пальто, с поднятым воротником. Потом, зайдя к нему за билетом, она задержала внимание на его бесцеремонной позе: он сидел за столиком, безапелляционно куря прямо в купе, а помимо этого свою левую ногу он закинул на  противоположную полку. Спасибо, что хоть ботинок снял.
- Я знаю, что в купе не курят. Не переживайте, сударыня, она электрическая, – опередил он ее, наверное, заметив, как вспыхнули ее щеки, -успокаивает боль, знаете ли.
Теперь она заметила в углу купе тросточку, которая, как нельзя кстати, подходила под его наряд декадента начала двадцатого века. «Может у него что с ногой? – пришла ей в голову мысль, моментально уступившая место следующей, менее сочувствующей, - Ну и летел бы чартером тогда, раз пробелмный такой». Презирая сомнительные манеры, как для такого почтенного возраста (а на вид ему было смело за пятьдесят), и такого качественного пальто (по всей вероятности, заграничного), одинокого пассажира, она посмотрела поверх его головы и механически спросила, не ожидая ответа, то есть по сути прощаясь:
- Не принести чего?
Увы, он попросил чаю,  да еше и вдогонку прокричал что-то про три пакетика чаю. Вера Анатольевна же молча развернулась и покинула купе, злорадно надеясь, что сейчас ему попадется в попутчики какая-нибудь скверная старушка, или семья с молодой мамашей и плачущим ребенком, и его английская выправка и ровная осанка, как и полуразлегшаяся наглая поза мигом улетучатся, и будет он сидеть в уголке, как мышь под веником. От этой мысли, Вера Анатольевна ядовито улыбнулась, хотя легче на душе не стало, и, несмотря на весь свой опыт и мастерство, приобретенные за годы службы в разъездах, она вовремя не перекрыла подачу воды из чайника, и кипяток полился через край стакана, заливая ее руку, затекая даже за рукав. Вера Анатольевна, грубо выругавшись, вернулась в купе, и подчеркнуто громко поставила стакан. Его рука лежала на столе, и она мимолетно скользнула взглядом, при этом наручные часы ей показались знакомыми. Они были заметно поношенные, и фасон их был «привет 80-ым», но, очевидно, этот дядечка носил их аккуратно и особо ими дорожил, а потому сохранил часы в исправности по сей день.
На зло Веры Анатольевны сварливая старушка не подсела к нему в купе, как и орущего младенца с нерасторопной мамашей тоже. Вообще он проехал уже две остановки в совершенном одиночестве. Вера Анатольевна внимательно пересматривала все билеты, которые проверяла у пассажиров на входе, а потом перепроверила билеты, которые у нее хранились уже – там одиноко лежал билет купе №4, на имя некого Велатова А.Д. Раздосадованная Вера Анатольевна очень удивилась, с тяжелой миной, прокручивая в памяти:
- Я не поеду - все места заняты, билетов нет…
И этот взгляд, в котором безграничная печаль от невозможности что-то изменить перемежевывалась с дьявольским озорством и безрассудной уверенностью. «Излишней», про себя осуждающе добавила Вера Анатольевна, и проглотила комок. На сердце стало еще горше.
Оставшийся день после разлуки с Сашей, она провела на автопилоте. Физически, она потеряла свою телесную оболочку, предоставив ей самой перемещаться по вагону, разнося чай и постель, а остальное время недвижимо сидеть на кровати. Душа ныла, метаясь из стороны в сторону, с гулким звуком, раздающимся внутри, словно колокол. Сердце сжалось в маленький камушек, настолько сильно, насколько это вообще возможно, стараясь обезопасить себя от любого малейшего воспоминания, любой мысли или фразы, касающейся трех часовой остановки в Ачинске. Отказавшись служить Вере Анатольевне, ее предательские спутники устроили демарш, поэтому ей оставался только голос рассудка, который громко на всю внутреннее естество кричал «ТЫ ВСЕ СДЕЛАЛА ПРАВИЛЬНО! СЛЫШИШЬ?!». Мозг кричал, силясь перекрыть стенания души и плач сердца, но перед глазами все равно всплывали воспоминания, каждое слово из того немногого, что было сказано. И голоса воспоминаний, перекрывали крик разума, и вскоре заглушили окончательно, так что расслышать его было нельзя. Она вспомнила все.
«Удивительное дело, - смеялась она, сквозь слезы, - как мало мы пробыли вдвоем, как мало сказали друг другу, как мало друг о друге знаем, но, такое ощущение, что все это было так важно. И так нужно, жизненно необходимо. Первоочередно. Приоритетно». Потом слезы накатывались основательно, настолько, что, прокатившись по щекам, спрыгивали с подбородка, образовывая лужицу на столе. Вера Анатольевна в такие минуты только грустно смотрела на темное небо, надвигающееся на нее из окна.
«Как же может такое быть, что купе снова пустеет? – рассердилась она. – Может в кассе чего напутали, не может быть третий раз совпадение!». Вера Анатольевна была настроена решительно. В совпадения она не верила, как и в общем-то, ни во что в своей жизни, чего не могла потрогать руками и увидеть воочию. Поэтому, чтобы не киснуть от безделия и тоски, и не быть съеденной сбивающимися в кучу эмоциями, она уверенно зашагала к загадочному купе.

- Я рад, что вы заглянули. Я только сам к вам собирался. – дядкяка опять был противно вежлив, под стать своему дорогому пальто, - с вами такое случалось?
- Вы что имеете в виду? – после паузы уточнила Вера Анатольевна. Она не поняла вопроса, кроме того была ошарашена его готовностью вести разговор, ведь как известно пассажиры редко принимают в свои компании проводников, предпочитая использовать их только в качестве прислуги и официанта.
- Ну, бывает, подумаешь о человеке только, а он тебе уже по телефону звонит сам, или в дверь стучит. Случалось? – он, как будто, действительно ждал ее, потому что разговор родился из ниоткуда, даже минуя вежливое приветствие и шел не в ту степь, в которую намеревалась свернуть его Вера Анатольевна.
- Может быть, - она пожала плечами, - я не замечала, наверное.
Он немного поник, и она воспользовалась этой паузой.
- Извините, что задаю такой вопрос, но я хочу узнать: не заходил ли кто с вами в купе, минуя контроль билетов?
- Как же это возможно? – он искренне удивился
- К сожалению, иногда случается. – Вера Анатольевна, тем временем, осматривала остальные полки на предмет гипотетического присутствия других пассажиров. Кажется, ничего.
- Вы хотите знать, не едет ли кто-то со мной еще? В этом купе, так?
- Именно это я и хочу знать.
Он снова заулыбался, даже рассмеялся, причем смех был совсем не хриплый, как бывает у мужиков за пятьдесят:
-Какая у вас потрясающая выдержка! Или непрофессионализм… Мы уже столько едем, а вы только сейчас спохватились – Вера Анатольевна рассердилась, но он продолжил - О, нет! Я сам себе тут король, один на четыре постели. Жаль, не пододвинуть их… Кстати, вы можете присесть.
Он и не подумал убрать свою ногу, поэтому Вера Анатольевна так и осталась стоять перед ним, хотя он пододвинулся сам, давая ей больше места на своей полке.
- Я, видите ли, проблемный пассажир - пришлось выкупить все купе. По ночам сплю плохо, во сне кричу, куда мне попутчиков? Не молод я уже, - он хитро улыбнулся, - перемещаться мне… непросто. Да и, в конце концов, просто люблю один…. быть. Путешествовать.
«Точно из-за ноги». Это не разжалобило Веру Анатольевну и на сей раз, но придало понимания ситуации. Какой-то стареющий больной мужик, не жалеющий денег на свои причуды, не дал Саше возможности ехать… «Так, хватит, - приказала себе Вера Анатольевна. Все ясно, можно было прекращать это импровизированное расследование и возвращаться к себе, потому что комок снова подкатил к горлу, и подбородок предательски затрясся.
- Попробуйте в следующий раз самолетом, - вместо слов утешений и прощания сказала Вера Анатольевна, и развернулась к выходу.
- Пожалуй, – согласился странный пассажир, в свою очередь отворачиваясь к окну, и добавил решающее, - но я люблю поезда, вся жизнь в них прошла.
Вера Анатольевна инстинктивно остановилась, так и не взявшись за ручку двери. С удивлением, повернулась к нему. Он сидел все так же, закинув ногу на противоположное сидение, однако, в этот раз его поза не казалась ей нахальной или вызывающе бестактной. Он смотрел в окно, куда-то вдаль, как будто высматривал в бескрайне темной полосе заката что-то более интересное и значимое чем серый непроглядный туман. Теперь, приглядевшись к нему повнимательнее, Вера Анатольевна отметила неестественность его положения, вызывающее чувство неудобства и вынужденного лишения. Очевидно, нога в таком положении затекает, а то что он не пожалел денег на целое купе говорит в первую очередь о его стеснении и комплексах, вызванных недугом, а не желанием наслаждаться уединением, как он сам ее уверял. «Да, в самолете, один не полетишь. Даже в бизнес-классе… разве что на частном», подумала Вера Анатольевна, и окончательно повернулась к нему:
- Что же тогда говорить обо мне? – она сказала это непринужденно, (хотя это была чистая правда), с целью реанимировать их диалог, - Кажется, тяжело найти кого-нибудь, проведшего больше времени в нем, чем я.
Он тоже повернулся, словно вытянутый из воспоминаний, поэтому на крошечную долю секунды удивился, увидев, что проводница еще в купе:
- Ой, простите… Я и не подумал, - он заулыбался виновато, - Просто, я на самом деле, многим в жизни обязан поездам. Да уж… Это прозвучало глупо, наверное, да?
- Нет, нисколько. Наоборот, интересно. – Вера Анатольевна стала испытывать какие-то странные чувства к этому человеку, который казался ей очень одиноким, возможно, таким же, как и она сама. Поэтому, как товарищу по несчастью, она добавила – можем посоревноваться.
Она непроизвольно присела на край полки, напротив него. У них зашел разговор, какой бывает у двух старых сослуживцев, однополчан или одногруппников по институту, которые, случайно встретившись, радуются друг другу и общаются крепче, искреннее и дружелюбнее, чем во времена прежней работы, службы или учебы, когда они находились бок о бок. Так всегда происходит, когда приходит осознание цены времени, которое дарит одно маленькое мгновение прошлого, внезапно появляющееся в настоящем, как фильм-мираж, давая возможность не наверстать упущенное, а подластить впечатление о совместном прошедшем, оставляя в нем добрый след. Поэтому хочется стать мягче, добрее и сердечнее, быть внимательным и сопереживающим. Как только это происходит  - мгновение исчезает, так же внезапно, как и появилось, не оставляя ничего, кроме приятного послевкусия о случившемся, и понимания, что теперь вы навсегда расстались друг с другом, наконец-то простившись.
Что-то подобное ощущала и Вера Анатольевна, словно ей кто-то незримый, но очень знакомый, передавал привет и из ее далекого прошлого, в образе этого умудренного годами дядечки, который, несмотря на свой солидный возраст и не лучшее состояние здоровья сохранил не только внутреннее ощущение достоинства, но и живость ума:
- Не обижайтесь на прямоту, но стоит ли называть шестьдесят одинаковых лет, с повторяющимися днями – настоящей жизнью? Вот вы сказали, что провели много времени в вагоне, это вы и называете жизнью? Если да, то мне жаль.
Выяснилось, что судьба его побросала по разным частям необъятной родины, что в после армии долго тяжело работал, зарабатывая физическим трудом, потом несколько раз скитался по разным городам, в поисках удачи. Когда смог заработать стартовый капитал, открыл небольшое дело, которое, однако, вскоре пришлось продать и снова уехать:
- В двадцать лет ты думаешь, что весь мир у твоих ног – любой город, страна, любое занятие тебе по плечу… - рассказывал он
- А разве нет?
- Нет. Мир – это длинный коридор с дверьми, в разные жизни. Вот как ваш вагон с купе. Идешь, идешь по этому коридору – то одну дверь подергаешь – заперто, то другую. Тоже никак. Третью уже просто начинаешь высаживать плечом, ногами, всем телом. Стучишь, тарабанишь – а тебе не открывают. Тогда все силы прикладываешь, чтобы вынести ее к чертям, а если нет то, уже хотя бы приоткрыть лишь, настолько, чтобы просочиться можно было. И если даже тебе и удалось в конце концов ее открыть -зайдешь, отдышишься, посмотришь по сторонам - а дверь-то не твоя, оказывается. В спешке, выбирать не приходится.
- Не ваша?
- Нет, не моя, - грустно ответил он.
Они замолкли. Вера Анатольевна боялась шутливо спросить «А в скважину сначала заглянуть нельзя было?», потому что он явно говорил о себе, и для него это было серьезно и важно.
- И что же делать? - спросила она.
- А ничего. Выходишь в коридор и смотришь – близок ли его конец. Оказывается, от начала-то уже далеко ушел, и к тем дверям, что позади уже не вернуться, в них другие зашли вместо тебя. Поэтому путь только вперед остается. Если есть еще время, до тупика, то можно рискнуть и броситься к следующей двери, и надеяться, что повезет. А если нет…
- То… - она выжидательно смотрела на него, потому что он замолчал.
- То… - он снова замялся, взял паузу. Повернулся к окну, там кажется, совсем настали сумерки, небо слилось с землей вдали, и теперь все предстало сплошным темным квадратом через грязное стекло окна, - то начинай любить эту жизнь как свою, куда дверь так долго вышибал. Уже ничего не изменить, во всяком случае, в этой жизни.
Его ответ закончился довольно неожиданно, Вера Анатольевна, даже вышла из визуализации этого коридора с дверьми, о которых он рассказывал так ярко, и удивленно переспросила:
- А в какой тогда?
- В следующей. В лучшем случае, - уточнил он. – Вы, я так вижу, не верите в реинкарнацию?
Вера Анатольевна вместо ответа, неопределенно пожала плечами, давая собеседнику понять, что он может продолжать.
- Я тоже раньше не верил, – он смотрел ей прямо в глаза, ей стало даже не по себе. - Это приходит с возрастом. Взрослеешь, на многое смотришь шире и глубже. Да и вообще с закрытыми глазами! И не факт, что от этого ты что-то упускаешь, а скорее наоборот, полнее воспринимаешь, иначе. Наверное, поэтому стариков и пропадает зрение, чтобы они смогли наконец иначе увидеть мир, перед уходом в следующую жизнь.
Он замолк, словно, обдумывая только что сказанное. Вера Анатольевна, решила нарушить паузу:
- Не обижайтесь, но я думаю, что это позиция слабака и неудачника. Может, так принято считать, верить в это переселение душ, потому что страшно уходить, не оставив после себя ничего, и этой верой словно продлеваешь себе надежду закончить начатое в следующем возвращении, но… Жизнь дается вместе с планом на эту жизнь, это как наряд на стройке – есть объем работ, есть время смены. Умри, но сделай. Иначе, завтра за тебя будут доделывать уже другие, а самого тебя выкинут как неспособного и неуспевающего.
- Интересная метафора, - мечтательно заулыбался он, нисколько не обидевшись ни на резкий тон возражения, ни на проскользнувшее оскорбление, от которого Вера Анатольевна виновато раскраснела, - жизнь, наверное, и есть стройка. Точно, так и есть. Хм…Только, видите ли, у всех разная… ну скажем, стадия готовности объекта. Одним его сдавать уже завтра утром, а другим через неделю. Третьи вообще только под фундамент котлован вырыли. Можно, конечно, работать усердно, и за смену от подвала до чердака выстроиться, но… на деле так почти невозможно. Поэтому и даётся дополнительное время, сделать работу над ошибками, и исправить то, что было сделано неправильно, - внезапно он умолк, и словно вспомнил что-то важное, спросил у нее – а вы знаете, что самое опасное во всем этом?
- Н-нет! – она не понимала, в чем именно всем он имел в виду, но, глядя в его горящие глаза, она решила не уточнять.
- Самое страшное – это когда приходится строить, а ты даже до конца не понимаешь что!
Вера Анатольевна недоуменно промолчала, хотя сделала вид, что скорее согласна, чем нет. Этот разговор нужно было заканчивать, иначе он перешел бы все немыслимые границы. Она уже было открыла рот с предложением новой порции чая, но, задумавшись, уместен ли чай на ночь глядя, потеряла драгоценный момент спасения.
- Я надеюсь, что вы открыли свою дверь, - сказал он вдруг.
- Почему вы так решили?
         -Простите, что я говорю так бесцеремонно, но, я думаю, вы уже достаточно далеко отошли от начала коридора. Конечно, до его конца еще немало, но чем раньше вы откроете свою дверь, тем счастливее вы будете, а мне бы этого очень хотелось.
         Она посмотрела на него. Он сидел, измученный хворями и нелегкой жизнью. «Это бесконечно одинокий человек, который за свою полувековую жизнь не нажил какого-нибудь любящего человека. Его никто не провожает, его никто не встречает. Не к кому спешить, не с кем поговорить, некому сказать добрые слова». Она не понимала половины из сказанного, но смотрела на него с ощущением, что знает этого человека очень долго, просто он где-то потерялся в самом начале, и надолго выпал, а вот теперь снова появился. И так хорошо, и уютно, и просто стало. Вера Анатольевна обнаружила, что хочет его обнять, хотя на это не было никаких оснований. Поэтому, не побоявшись выглядеть глупой, она рискнула:
         - Вы не хотите еще чаю?
         - С удовольствием! – радостно ответил он. - И к нему чего-нибудь захватите!
         Они сидели напротив друг друга, у столика заваленного всевозможными вкусностями к чаю, которые водились у Веры Анатольевны. Ее знакомый оказался жутким сладкоежкой, он то и дело запихивал шоколадные конфеты за щеку, и, бросая карамельки прямо в чай, сокрушался:
         - В этом изменчивом мире, есть несколько весьма стабильных вещей. Одна из них – несладкий чай в поездах, - засмеялся он.
         - Это неправда, - запротестовала Вера Анатольевна - за годы, проведенные в рейсах, она притупила вкус на сладкое и пряное, а потому отстаивала позицию чисто из патриотических соображений, - это самый сладкий сахар во всей РЖД!
         За чаем с конфетами и печеньем разговор пошел в другом направлении, более интимном, и они заговорили о вере:
         - Вы не похожи на богопослушного, - заметила Вера Анатольевна, когда он поведал ей, что является верущим.
         - Ну… А как вы так определяете, на глаз?
         - Мне кажется, без обид, что вы в жизни совершали такое, что находится вне законов божьих, поэтому сейчас пытаетесь поступать по заповедям, чтобы исправиться. Так, - спросила Вера Анатольевна, видя, как серьезно он смотрит ей в глаза.
         - Не совсем, – он отставил чашку, - видите ли, я, действительно, совершал в жизни разные поступки, о которых теперь сожалею. Был моложе – не жалел, думал времени еще много будет, все исправить. А вот прошло уже больше тридцати лет, а ничего так и не исправил… Так вот, я снова возвращаюсь к разговору о коридоре. Когда ты каждый день помнишь, что конец близок, а столько еще не сделано, а то, что сделано – сделано неправильно, начинаешь паниковать. Что делать не знаешь, за что хвататься… Дрова нарублены, и складывать их некогда, и в дерево назад не соберешь. Вот тогда и наступает…вера.
         Вера Анатольевна невольно вздрогнула, услышав свое имя. Потом вспомнила с удивлением, что они до сих пор так и не обменялись именами. Он тем временем продолжал.
         - Вера, не в смысле религии, это совсем другое, нельзя путать. Так вот вера, она в отличие от надежды, которая изначально с тобой, и остается до конца, вера, - повторил он, - она наступает, приходит в правильное, нужное время, когда ты освобождаешься от всего лишнего и ненужного. Твоя голова от мыслей, от проблем, сердце от переживаний, от сожалений. Это как момент прозрения, когда ты жил, как во сне, а потом в тебя какой-то огонек посадили, и он начал цвести в тебе, и ты уже воспринимаешь все вокруг иначе, осмысленнее. В тебе свежесть, уверенность, сила, новые идеи, более созидающее, чем раньше. Ты дышишь верой в лучшее, что с тобой произойдет, а лучшее и есть все то, что с тобой произойдет, и это делает тебя подготовленнее. Ты лишаешься страха, потому что становишься ведом этой верою, сокрушающей любое препятствие на твоем пути, и тебе не страшно ни одиночество этого мира, ни риск другой жизни, за новой дверью. Эту веру, как животворящую силу в тебя вдыхает твой ангел-хранитель. – он поймал ее удивленный взгляд, - да-да, ангел-хранитель. Не думайте, что я обязательно говорю о неземных существах, которые наблюдают за нами с небес (хотя, вероятно так и есть). Они приходят на землю с целью помочь и подсказать в виде чего угодно. Это может быть книга с нужными словами, попавшаяся человеку именно в том состоянии, именно в тот момент, когда он это воспримет наиболее полно и всеобъемлюще. Это может быть знак, символ, подсказка, «случайная» мысль, которая, как мы думаем, якобы из ниоткуда пришла в голову, и вселила нам непоколебимую уверенность. Бывает, что знаки приходят нам во сне, ведь каждый из нас видит только такие сны, значение которых сможет растолковать самостоятельно, поэтому будьте внимательны, - он предостерегающе поднял палец, - вам часто снятся вещие сны?
- Н-нет, не думаю – не очень уверено ответила Вера Анатольнвна, - я не запоминаю их.
Он взял чашку и отпил. Некоторое время они молчали, каждый думая о своем. Когда ей показалось что пауза, будто затянулась, она услышала:
- В конце концов, самое действенное для ангела-хранителя это воплотиться в какого-нибудь человека и встретиться на пути у своего подопечного.
- Вы сейчас серьезно?
- Абсолютно! Это происходит весьма нечасто, ведь они, - он, видимо, имел ввиду небесные невидимые силы, потому что взглядом указывал наверх, - не любят прямого вмешательства, и оставляют большую свободу выбора нам, людям. Поэтому они в большей мере наблюдают, болея за нас, сопереживая нам и помогая. Но если наступает тревожный момент, они посылают сигналы и знаки, о которых я вам говорил. Если же человек не может с ними справиться, не замечает их и приближается к краю пропасти, им приходится их оттаскивать, потому они и предстают в виде случайных, добрых незнакомцев, которые нам, якобы ненароком, попадаются на пути. С вами такого разве не случалось?
Вера Анатольевна была очень удивлена услышанным, и не могла до конца поверить, что он говорит серьезно, хотя посмотрев в его горящие идеей глаза, поняла - он верит в то, что ей рассказывает.
- Я не замечала, может и бывало… - она призадумалась, но на ум ничего не пришло, - а куда они потом деваются, эти люди? Когда уже оттащили от пропасти, - пояснила она.
- Это уже зависит от обстоятельств. В лучшем случае, такие люди остаются рядом, и оберегают друг друга всю оставшуюся жизнь, но … - он добавил с явным сожалением, - распознать так сразу, с первого взгляда, очень сложно, почти невозможно. Особенно двоим одновременно. Поэтому люди расходятся и заново друг друга ищут, заново растрачивая время на поиски. Ведь даже если и подсознание хранит образ того человека, выдернуть его оттуда нереально сложно… Бывает, на это приходится отвести целые годы, а то и всю жизнь, - он печально вздохнул, и Вера Анатольевна поняла, что он переходит на историю своей жизни, - а бывает, что даже и одной жизни недостаточно, чтобы найти. Ведь потом нужно еще суметь остаться, что тоже непросто.
Снова наступила пауза. Теперь каждый думал об одном и том же. «Вероятно, у него как раз такая история и произошла, раз он так убедительно об этом рассказывает. Странно, как это он не разглядел своего ангела-хранителя, раз знает о них все, – подумала Вера Анатольевна, искоса глядя на своего интересного собеседника, который  снова рассеялся взглядом  в свои прошлые переживания. Она прикинула, кем он мог быть лет пятнадцать-двадцать назад, глядя на его аккуратно причесанные седины, и широкие плечи, не растерявшую ширину размаха. – Ведь он много где бывал, общался с разными людьми. Понятно, что пришлось нелегко, находить и терять, люди приходят и уходят. Видишь так много, а поделиться этим не с кем, никто не вспомнит, никого рядом ведь не было. Все – прохожие…. Как у мои пассажиры. Как мы похожи, оказывается, на нашем одиноком пути»
- Да уж, так интересно рассказываете. Только грустно чересчур получается: шансов, выходит, на счастливый исход совсем не остается? – задала вопрос она, нарушая очередную тишину. Скоро приближалась станция, и ей не хотелось прерываться на стоянку.
- Почему же? – он оторвался от грез. - Шанс остается всегда. Никогда не поздно начать, даже в семьдесят.
- Ну вот видите, а вы ведь гораздо моложе! – она попыталась его подбодрить, но это у нее получилось неуклюже, - еще найдете свою половинку…
Она запнулась, поняв, что сболтнула лишнее. Он смотрел на нее, недоуменно вытаращив глаза, как будто только что ее заметил или увидел вообще впервые. Ей даже показалось, что он ее осматривает чересчур долго, как вдруг он задал странный вопрос:
- Скажите, вы давно работаете в рейсах?
- Да. Сколько себя помню. – ей легко дался ответ, и она была рада сменить тему. – А что?
- И всегда на этом сообщении?
- В основном, да. Бывают и другие, конечно, но этих больше…
- Мне ваше лицо кажется знакомым, – перебил он ее и замолчал.
Вера Анатольевна не знала что ответить, а потому неловко заерзала на сидении и согласилась:
- Ну, вы знаете это вполне возможно. Мы – проводницы - особенная каста. У нас каждая рабочая смена – это целая жизнь, длиной в дорогу от города А до города Б. И на этом пути чего только не увидишь, не переживешь. И все пассажиры наши – это наши знакомые, соседи, приятели. Некоторые, становятся особенно близкими… Ведь знаете, работа такая, что семью крепкую не построить, все больше чужими разговорами живешь, слушаешь только что да как у других творится. А домой приедешь – и рассказать некому. Сядешь на кухне и чай настолько противен, что пить невозможно, не притронешься даже, и просто прокручиваешь да проговариваешь все услышанное, все увиденное. Как сериал наяву, смотришь, как другие живут, и не думаешь, что своей жизни-то так и не нет, как не было. А потом следующий рейс, а за ним еще и еще. Дорога все та же, все те же города. В них ни погулять, ни мороженого поесть. Все в спешке, все бегом, все сквозь окно… А истории те же. Люди меняются только, а рассказывают в основном одно и то же. То – что могло и у тебя быть, только ты сидишь и  слушаешь, как кто-то рассказывает, а не сам рассказываешь кому-то. – она замолчала, удивленная как это все у нее выплеснулось, и откуда оно вообще взялось. Она испуганно посмотрела на него, и увидела, что у него в глазах стоят слезы, а потому она быстро опустила взгляд, чтобы и его не смущать, и самой не зареветь.
 - Потому вас, пассажиров у нас много, и вы всегда новые, а мы - одинаковые, и не меняющиеся, – спустя какое-то время пояснила она.


Когда поезд приближался к очередной остановке, на которой ему было выходить, Вера Анатольевна помогала собирать вещи, и собирала со стола остатки их чаепития.
- Вам там хоть помогут добраться? Встретят, проведут? – участливо спросила она.
Вера Анатольевна узнала, что он направляется на прием к какой-то народной целительнице, которая умело лечит от всех хворей заговорами и травами и живет затворнически, практически не принимая у себя людей. «Надеюсь, она его поставит на ноги. Страдает, бедолага, хотя держится по-офицерски».
- Не беспокойтесь, добрая душа, я справлюсь и сам, – улыбался он, глядя, как она хлопочет вокруг него.
- Как же вы спрыгните… ну я вам помогу, а добраться еще, как вы? На такси? Или там недалеко?
- Доберусь как-нибудь, ничего со мной не будет. И слезу тоже сам. И не с таких высот прыгать доводилось – неожиданно хвастливо добавил он, и стал похожим не на умудренного сединой зрелого мужчину далеко за пятьдесят, а на двадцатилетнего парня-рубаху, который хорохорился перед соседской девахой. Такая бравада рассмешила Веру Анатольевну.- Не верите? Я раньше, знаете, бывало…
Она, улыбаясь, слушала его историю о том, как он пересиливал страх высоты, будучи молодым. Вера Анатольевна взяв со стола остальные три его билета в руки, задумалась, как сильно контрастируют его юные годы с его зрелостью. Она посмотрела на него, пока он, увлеченный рассказами, о том как важно не пренебрегать уроками правильного падения с распределением массы на все точки опоры, и заметила что его глаза, окруженные паутинкой морщин, живы и, более того, молоды. «Вот, какой ты был, в молодости… Смелый, сильный, и такой веселый. И как же это ты себе жены не подыскал… Бедняга…»,  внезапно Вера Анатольевна осознала, что так и не знает его по имени!
Робость, которую она преодолела после своего внезапного порыва, с выплеском наболевшего – такого, о котором она и сама не знала - прошла очень быстро. Кажется, она даже и не заметила ее, лишь смутившись самого факта существования этой бури эмоций у себя в подсознании и такого долгого ее молчания внутри себя. «Неожиданно». Неловкости паузы не было, может потому что, этот человек был ей мало знаком, а таким не страшно показаться настоящим. По-настоящему слабым или боящимся. И вылить все, что копилось годами вот такому же, случайному, доверяющему тебе незнакомцу предпочтительнее, чем старой подруге, которая потом еще, возможно, не один раз это тебе вспомнит. Этот вечер с его удивительными разговорами на такие странные темы очень сблизил их обоих, поэтому Вера Анатольевна, искренне сожалела, что его станция вот-вот разлучит их едва зародившуюся дружбу.
Поэтому, осознав такой простой, ошеломляющий своей дикостью факт, что спустя пару часов общения, с человеком, который тебе стал знаком, и даже близким, они так и не познакомились, Вера Анатольевна опешила. «Это какой-то бред! Я не могу сейчас просто спросить его имени, это будет глупость из глупостей, - логично подумала она. – С другой стороны, он сейчас сойдет, а ты ни позвонишь ему, ни напишешь, ведь даже имени его не знаешь, – протестовало внутри нее что-то другое, менее рассудительное».
- Знаете, мне совсем не хочется выходить, - неожиданно сказал он. Этой фразе они удивились в унисон, поэтому какую-то секунду выжидательно смотрели друг на друга. Когда же продолжения не последовало, Вера Анатольевна переспросила:
- Как же это? Это же Киров - ваша станция, вы ведь столько ехали! – она не нашлась, что еще добавить, и замолчала.
- Да, я сам удивляюсь, но…. – он сам смутился, но при этом решительно поставил свой саквояж на полку, продолжая опираться на трость. В купе уже было прибрано и пусто, поэтому они открыли дверь в коридор, и совсем собирались выходить, как вдруг эта внезапная смена настроения застала их врасплох на полупозиции. Стоя в шляпе и надетом пальто, он недоуменно сообщил - боюсь, я уже не хочу сходить.
Он смотрел ей в глаза, очевидно, и сам удивляясь своей идее, но при этом, как будто ждал ее одобрения. Вера Анатольевна же растерялась, и не могла понять, чем вызван этот странный демарш, смотрела на него, держа в руках поднос с чайными приборами, билетами и фантиками от конфет.
- А что же вы намерены тогда делать?
- Если честно, я и сам до конца не знаю…. Может, еще по чаю?
Вера Анатольевна на это лишь усмехнулась, а он испугался, что выбрал слабый повод:
 - Он, конечно, у вас несладкий, прямо пить невозможно, - скороговоркой заговорил он, - сколько себя помню – всегда невкусный чай, но какая разница какой чай, если…
Он замолчал, нервно закусив губу. Смотрел прямо перед собой в пол, лихорадочно о чем-то думая. Вера Анатольевна с ужасом обнаружила, что очень похожую ситуацию она уже испытывала совсем недавно, с другим мужчиной, который так же как этот хотел остаться, и просил ее разрешения. Она занервничала, и поднос затрясся у нее в руках, звонко задребезжав стаканами в подстаканниках. Тем временем из некоторых купе начали выходить люди, а за окном начали виднеться бетонные стены перрона. Поезд замедлял ход.
Он только открыл рот, чтобы что-то сказать, но Вера Анатольевна его опередила:
- Слушайте, вам нужно сходить, и не выдумывайте ерунды. Раз вы сюда ехали, значит вам это нужно…
- Я больше в этом не уверен. – перебил он.
- У вас в билете стоит конечный пункт, и дальше него вы не можете поехать, при всем желании. – она перешла на роль строгой блюстительницы закона и порядка, но это было, честно сказать, совсем не ее. Да это и не подействовало.
- Я выкуплю билеты, снова целое купе! – с жаром ответил он. – Если даже свободных нет, я заплачу пассажирам, вдвойне или втройне…
- Но зачем? – спросила она.
Они смотрели друг на друга, пока люди скучковались в тамбуре, и ожидали полной остановки состава. Он не ответил, поэтому Вера Анатольевна взяла его за руку и мягко шепнула:
- Пойдемте.
Они пошли по коридору, проходя двери открытых и закрытых купе. Он плелся сзади, неся свободной рукой саквояж. В своем купе она оставила поднос с вещами. Он не выпускал ее рук, заходя за нею в купе проводницы:
- Я знаю точно, поверьте, мне нельзя сходить.
Она снова сглотнула комок в горле. Подобный тон в голосе, полный безвыходности и мольбы она слышала от другого человека, когда в похожей ситуации не могла взять ответственность за чужую жизнь и изменить человеку его судьбу. Сейчас этот взгляд, полный отчаянной надежды смотрел на нее, и она чувствовала как крепко он держит ее за руку.
Однако, медлить было нельзя, вагон уже остановился, и нужно было открывать двери. Она высвободила руку, и потянула голову к нему:
- Как бы я ни хотела, я не могу вам это разрешить, - сказала она ему на ухо, хотя никто все равно бы их не услышал.
Затем она освободила руку, вышла из купе и утонула за силуэтами пассажиров.

*****

Только когда поезд тронулся, и пустой перрон остался далеко позади, она осторожно заглянула в свое купе – там никого не было. Она постояла, и прошла дальше по вагону. Около четвертого купе, он снова остановилась, не решаясь посмотреть внутрь. «Если он там, я не знаю, что сделаю! Это просто, просто…. Я первым делом узнаю как его зовут!» - решила она, радостно вспомнив, что теперь и ей будет не одиноко ехать двое суток до Москвы. Вера Анатольевна зашла в купе рывком. Стала на месте, выдохнула. «Сошел-таки», поняла она, глядя на пустые сидения. Она вышла, осторожно закрывая дверь, словно в этом купе кто-то спал тревожным сном. Вера Анатольевна неспешно вернулась к себе. Теперь этот странный человек остался в прошлом. Человек без имени, без рода деятельности, без определенного отношения к ней самой, как и не ясно, что испытывала к нему она. А что-то, наверняка, испытывала. Наверное, так и становятся друзьями - случайно и навсегда. И хотя их теперь будут разделять километры, и, скорее всего, они никогда не увидятся вновь, память об этом добром и мудром человеке сохранит тепло единства и взаимопонимания их душ. «Сошел-таки»,  грустно про себя повторила она.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Читайте также

Часы, которые показывают время

Популярное